Судьба генерала Чарльза Джорджа Гордона

Возможно, именно потому, что Гордона не интересовало расположение людей, он с такой легкостью его добивался. Еще до того, как заканчивается первая из шести частей, на которые поделен Журнал, читатель уже оказывается покорен. Он начинает видеть мир глазами Гордона.

Генерал Чарльз Джордж Гордон
Генерал Чарльз Джордж Гордон

В 1881 году восстание Махди сотрясло огромные отдаленные провинции Судана, утопив их в крови и ввергнув в анархию. Правительство Гладстона хотело покинуть Египет как можно раньше и с ужасом рассматривало перспективы вмешательства в дела Судана. Неудачи, преследовавшие египетскую армию и администрацию, только укрепляли англичан в стремлении уйти из долины Нила. Не сомневаясь ни секунды, они решили оставить Судан во власти хаоса. Генерал Гордон был направлен в Хартум, чтобы вывести оттуда все еще остававшихся там официальных лиц, солдат, египетских колонистов и купцов.

Легче сказать, чем сделать. Для него делом чести было эвакуировать всех тех, кто был поручен его власти. Но вскоре генерал оказался “окаймлен”, – это выражение использовал Гладстон, который ненавидел слово “окружен”, – и началась долгая блокада. Если для генерала Гордона делом чести было спасение египтян в Судане, то для Великобритании делом чести оказалось спасти его самого. Лорд Хартингтон, военный министр, принадлежавший к либеральной партии, действовал крайне медленно. Но когда он понял, что дело касается его собственной репутации, ничто уже не могло заставить его свернуть с намеченного пути. Любой ценой нужно было спасти Гордона. По Нилу и напрямик через пустыню в Судан были направлены экспедиционные корпусы. После ожесточенных столкновений отряды, следовавшие через пустыню, подошли к Метемме, где их ждали канонерские лодки Гордона. Англичане подошли к Хартуму на два дня позже, чем это было необходимо. Город уже находился во власти банд дервишей. Гордон и почти все те, кого он не мог оставить, были убиты. Так закончилась эвакуация Судана.

Известно, что с самого начала сэр Эвелин Баринг выступал против генерала Гордона главой экспедиционного корпуса. Он и Гордон никогда особенно не ладили друг с другом, и представитель британской короны опасался, что присутствие человека, известного своим беспокойным нравом и непредсказуемостью, только осложнит положение дел. Но давление, оказываемое на него, оказалось слишком сильным, чтобы противостоять ему. Нубар-паша, министерство иностранных дел, британское общественное мнение – все настойчиво требовали этого назначения. В конце концов Баринг сдался, и, как только его согласие было получено, правительство с удовлетворением обратилось к Гордону. 17 января лорд Уолсли пригласил его вернуться в Англию, а уже 18-го генерал встречался с членами кабинета. В тот же вечер он отправился в далекое путешествие, из которого ему не суждено было вернуться.

Гордон взялся за дело с воодушевлением, ему придавала силы уверенность в себе, которая так часто заставляет обманываться великих мужчин и красивых женщин. Генерал говорил, что для него большая честь выполнить возложенное поручение. Министры вздохнули с облегчением. Они полностью доверяли своему посланнику. Беседа с хедивом “более чем удовлетворила” генерала. Жителям Судана было объявлено, что Гордон теперь обладает всей полнотой власти в стране. Египетское правительство оказывало ему полную поддержку. Ему предоставили сто тысяч фунтов и сообщили, что если эти деньги закончатся, то он может рассчитывать на дополнительные средства. Генерала заверили, что каирские официальные лица, как египетские, так и английские, будут содействовать ему во всем. С такими благоприятными предзнаменованиями началась военная экспедиция, которая закончилась так печально.

Задача генерала была вскоре определена. “Вы должны помнить, – писал сэр Эвелин Баринг, – что основной вашей целью является эвакуация Судана”. “Ваша миссия в Судане, – объявлял хедив, – эвакуация этих территорий и вывод наших войск, официальных лиц и всех жителей, которые пожелают уехать в Египет, а также принятие необходимых мер для восстановления правопорядка в различных провинциях”. Сам генерал тоже хорошо понимал, чего от него хотят. На борту “Танжора” он составил записку, в которой выражал согласие с решением эвакуировать Судан. В этой бумаге нам встречается высказывание, очень близкое по духу знаменитому высказыванию Гладстона “люди, справедливо сражающиеся за свою свободу”. Генерал писал: “Должен сказать, что несправедливо начинать войну с этим народом и пытаться снова вернуть Судан Египту, не обещая хорошего правительства”. В конце записки Гордон утверждает: “Никто из тех, кто жил в Судане, не смог удержаться от слов: “Какое неумелое владение!”. А половник Стюарт, сопровождавший генерала и подписавшийся под письмом, добавляет: “Какая обуза для Египта!” Так пришли к согласию британский посланник и либеральный кабинет.

22 февраля генерал прибыл в Хартум. Все население города с радостью восприняло известие о его прибытии. Те, кто был готов бежать на север, вздохнули с облегчением. Они верили, что за спиной посланника стоят силы Империи. Махди и дервиши были встревожены и напуганы: приехал Гордон. За ним последует армия.

Как бы ни был генерал уверен в своих силах, по дороге в Хартум он был вынужден расстаться с некоторыми из своих иллюзий. Он столкнулся с мощным народным движением. Жители Судана восстали против иностранного владычества. Среди предводителей восстания были арабские работорговцы, разъяренные попытками помешать их торговле. И никто, даже сэр Самуэль Бейкер, не боролся с продажей людей так ожесточенно, как Гордон. Движение в конце концов приняло религиозный характер. Ислам выступил против неверных. Гордон был христианином. Даже его солдаты находились под воздействием того, что они пытались уничтожить. Любое внешнее влияние было опасно, и опасно лично для генерала. В день прибытия в Хартум, когда горожане еще продолжали радостно выкрикивать имя Гордона на улицах, кругом были слышны залпы салютов, а англичане думали, что миссия генерала уже выполнена, сам он направил в Каир телеграмму, требуя прибытия Зубейра-паши.

Отношения Гордона с Зубейром очень хорошо характеризуют генерала. Сын Зубейра Сулейман был казнен если не по приказу Гордона, то, по крайней мере, во время его управления Суданом и с молчаливого его одобрения. Едва лишь покинув Лондон, генерал телеграфировал сэру Эвелину Барингу, что Зубейр – самый опасный человек, и требовал его ссылки на Кипр. Гордон как вихрь примчался в Каир сразу же за своей телеграммой и был крайне недоволен, узнав, что Зубейр все еще в Египте. Перед отправлением вверх по Нилу генерал встретился с Шерифом-пашой. В приемной экс-министра он столкнулся лицом к лицу с человеком, которого меньше всего желал видеть, – с Зубейром. Но он горячо его поприветствовал, и они имели долгий разговор о Судане, после которого Гордон поспешил в представительство и сообщил сэру Эвелину Барингу, что Зубейр должен сопровождать его в Египет. Баринг не был против. Но он считал, что Гордон слишком быстро изменил свои взгляды, чтобы на него можно было положиться. Завтра он снова может передумать. Баринг предложил генералу подумать более серьезно. Гордон со свойственной ему прямотой ответил, что действительно неожиданно передумал. Он вдруг испытал некое мистическое чувство, подсказавшее, что только Зубейр может спасти ситуацию в Судане.

Но правительство Ее величества не желало иметь дела с Зубейром и не позволило египетскому правительству воспользоваться его услугами. Историки в будущем еще будут иметь возможность поразмышлять и порассуждать о том, правы были министры и общественное мнение или нет.

Гордон считал, что лично обязан осуществить эвакуацию Хартума, его гарнизона и гражданских жителей. На некоторые ответственные посты он назначил горожан, тем самым скомпрометировав их перед Махди. Остальные жители Хартума решили отложить свой отъезд. Генерал полагал, что от безопасности этих людей зависит его честь. Он был непреклонен. Ни награды, ни угрозы не могли заставить его сдвинуться с места. Ничто из того, что один человек может предложить другому, не заставило бы генерала покинуть Хартум до того, как его жители окажутся в безопасности. Но правительство со своей стороны проявляло такое же упрямство. Ничто на земле не вынудило бы его направить в Хартум войска.

Это был тупик. Кому-то министерство иностранных дел могло бы указать пути отступления, приукрашенные официальными славословиями. Другие довольствовались бы лишь приказом оставить такой опасный пост. Но тот, кто сейчас находился в Судане, не подчинялся официальным распоряжениям, ему было совершенно безразлично все то, что власти могли ему дать или отнять у него. События развивались по самому неблагоприятному сценарию. Предложения Гордона становились все более неосуществимыми, ведь наиболее удачные из них были отвергнуты правительством еще в самом начале. Он просил направить к нему Зубейра. Ему было отказано. Он просил турецких войск. Ему было отказано. Он просил мусульманских полков из Индии. Правительство с сожалением призналось в своей неспособности выполнить и эту просьбу. Он просил, чтобы султан издал фирман, который бы упрочил его положение. Снова категорический отказ. Он просил разрешения отправиться на юг к экватору на своих пароходах. Правительство запретило ему появляться на территориях южнее Хартума. Он просил, чтобы в Бербер было отправлено двести британских солдат. Ему отказали. Он просил, чтобы еще меньшее число отправили в Асуан. Не был послан ни один. Он предложил встретиться с Махди, чтобы лично уладить все вопросы. Возможно, генерал чувствовал, что Махди духовно ему близок. Правительство, конечно же, воспретило ему поступать таким образом.

Наконец началось открытое противостояние. Гордон не пытался скрыть своего раздражения. “Оставление гарнизона – это несмываемый позор, и это ваш позор”, – пишет он. Генерал еще более утверждается в своем решении не оставлять Хартум. “Я не покину этих людей после всего того, что они пережили”. С презрением он складывает с себя полномочия: “Я также прошу правительство Ее величества принять мою отставку”. Правительство “полагает, что он не уйдет в отставку” и откладывает решение этого вопроса. В конце концов горечь досады охватывает генерала, и, полагая себя покинутым и лишенным поддержки, он лично обращается к сэру Эвелину Барингу: “Я уверен, что бы вы ни делали как государственный деятель, я всегда могу рассчитывать на вашу помощь, помощь человека, считающего себя джентльменом”. В отчаянии Гордон просит сэра Самуэля Бейкера обратиться к миллионерам Британии и Америки, чтобы те собрали сумму в 200 000 фунтов стерлингов для эвакуации без помощи правительств в Каире и Лондоне и даже вопреки им. Сэр Самуэль Бейкер пишет в газету “Тайме” полное мольбы и справедливого негодования письмо.

Тем временем за пределами мира бумаги и чернил происходили другие, куда более серьезные события. Прибытие Гордона в Хартум напугало и встревожило Мухаммеда Ахмада и его халифов. Они опасались, что появление Гордона предвещает введение в Судан большой армии. Но шли дни, а подкрепление не прибывало, и тогда Мухаммед и Абдулла решили сделать вид, что ситуация находится под их контролем, и блокировали Хартум. Этому их шагу сопутствовал рост патриотических настроений в стране, а восстание получило новый импульс.

Миссия Гордона потерпела неудачу. Единственный вопрос теперь заключался в том, как вернуть генерала назад и сделать это как можно скорее. Было ясно, что сам он по своей воле не отступит. Требовалось применение силы. Но было непонятно, как именно ее нужно было применить. После побед в Восточном Судане ответ на этот вопрос стал очевиден. Дорога была открыта. Местные племена разгромлены. Бербер еще держался. Махди находился на дороге из Эль-Обейда в Хартум. Сэр Эвелин Баринг решил воспользоваться представившейся возможностью. Используя все свое влияние, он просил направить в Хартум небольшой летучий отряд. Его идея была проста. Одна тысяча или, точнее, двенадцать сотен человек должны были на верблюдах через Бербер направиться к столице Судана. Заболевшим и отставшим придется положиться на самих себя. Но с военной точки зрения план был неосуществим. Единственным выходом было снаряжение большой экспедиции. Этого и стал добиваться британский представитель. Правительство упорно отказывалось рассматривать этот план. Время шло.

Пока британский кабинет руководил карательными операциями в Восточном Судане, Махди медленно, но настойчиво приближался к Хартуму; по различным оценкам, за ним следовало от пятнадцати до двадцати тысяч человек. 7 марта полковник Стюарт телеграфировал из Хартума: “Махди через своего эмиссара попытался поднять население Шенди… Мы можем быть отрезаны”. 11 марта Гордон лично докладывал: “Восставшие на расстоянии четырехчасового перехода от Голубого Нила”. После этого никаких телеграмм уже не приходило; 15 марта был перерезан телеграфный провод между Шенди и Бербером, началась блокада Хартума.

Долгая и знаменитая оборона Хартума никогда не будет забыта. То, что один человек, европеец среди африканцев, христианин среди мусульман, своим гением смог воодушевить 7000 чернокожих солдат и вдохнуть отвагу в сердца 30 000 жителей города, известных своим малодушием, и, невзирая на недостаток средств и другие препятствия, организовать решительное сопротивление все более активно действующему врагу, который, несмотря на свою жестокость, был готов принять капитуляцию, и оборонять город в течение 317 дней, – все это является событием, не имеющим параллелей в истории. И легко понять, что никто никогда не опишет все произошедшее интереснее, чем это сделал сам генерал в своих знаменитых “Хартумских журналах”.

Возможно, именно потому, что Гордона не интересовало расположение людей, он с такой легкостью его добивался. Еще до того, как заканчивается первая из шести частей, на которые поделен Журнал, читатель уже оказывается покорен. Он начинает видеть мир глазами Гордона. С ним он смеется над дипломатами; поливает презрением правительство; выражает недовольство – возможно, и беспричинное – действиями некоего майора Китчинера в Службе разведки, информация которого затерялась или не была во время сообщена; испытывает недовольство неумелыми действиями нерегулярных отрядов Шайгийа; интересуется жизнью индюка и его гарема с четырьмя женами; смеется над “черными неряхами”, впервые увидевшими свое лицо в зеркале. Когда повествование подходит к концу, ни один британец не может без дрожи читать последние слова: “Теперь заметьте: если экспедиционный корпус – я прошу не более чем двести солдат – не подойдет в течение десяти дней, город может пасть; я сделал все, что было в моих силах для чести нашей родины. Прощайте”. Здесь нет места напрасным сожалениям и тщетным выводам. Повествование прерывается. Опасности, которым подвергался Гордон, более не записываются.

Я выберу лишь один отрывок из Журнала, характеризующий непреклонность, а может быть, и странность личности Гордона, отрывок, описывающий отношения генерала со Слатином. Этот австрийский офицер был губернатором Дарфура и имел египетский чин бея. Четыре года он без особого успеха сражался с восставшими. Несколько раз он был ранен. В своей провинции и даже за ее пределами он пользовался репутацией храброго и способного солдата, приятного и честного человека. Однако он совершил поступок, навсегда лишивший его уважения и расположения Гордона. Во время сражения при Дарфуре, после нескольких неудач, мусульманские солдаты пали духом и стали объяснять свои поражения тем фактом, что их командир, неверный, проклят Всевышним. Тогда Слатин объявил себя последователем пророка и, по крайней мере внешне, стал мусульманином. Войска, воодушевленные его обращением и ободренные надеждой на успех, принялись сражаться с новой силой, и губернатор Дарфура смог оказывать сопротивление еще долгое время. Однако это лишь отсрочило, но не предотвратило конец. После гибели армии Хикса Слатин был вынужден сдаться дервишам. Вера, которую он принял для того, чтобы добиться победы, помогла ему избежать гибели. Арабы, восхищавшиеся его смелостью, сначала относились к нему с уважением и вниманием. Слатин был отправлен в лагерь Махди у Хартума. Там он и находился во время осады, его не заключили под стражу, но внимательно за ним наблюдали. Оттуда он написал Гордону письмо, в котором объяснял свою сдачу и оправдывал свое отступничество. Письма Слатина дошли до нас, и едва ли кто-нибудь из тех, кто прочтет их, помня о двенадцати годах опасностей и лишений, через которые пришлось пройти этому человеку, откажет ему в сочувствии.

Но Гордон был непреклонен. Это наиболее бескомпромиссные высказывания, встречающиеся в Журнале: “16 октября. Пришли письма от Слатина. Я ничего не могу сказать и не понимаю, зачем он их пишет”. Следует помнить, что Слатин находился в лагере не на правах офицера, отпущенного под честное слово, а как пленник. В таких обстоятельствах он имел полное моральное право бежать, действуя на свой страх и риск. Если бы те, кто его пленил, дали бы ему такой шанс, в произошедшем они должны были бы обвинять только себя.

Однако Слатин не смог добиться того, чего хотел. Его переписка с Гордоном была вскоре обнаружена. Несколько дней его жизнь висела на волоске. Несколько месяцев он носил тяжелую цепь и в день получал лишь горсть неприготовленной дурры, которой обычно кормили лошадей и мулов. Известия об этом достигли ушей Гордона. “Слатин, – замечает он, – все еще в цепях”. Генерал никогда, ни на минуту не сомневался в правильности принятого решения.

Гордон полностью взял на себя все тяжесть ответственности. Ни с кем он не мог поговорить как с равным. Никому он не мог доверить свои сомнения. Кому-то кажется, что власть – это удовольствие, но на самом деле лишь немногие чувства более болезненны, чем чувство ответственности, не подлежащее контролю. Генерал не мог руководить всем. Офицеры урезали рацион солдат. Караульные спали на своих постах. Горожане страдали от своих несчастий, и каждый пытался наладить связь с врагом, надеясь обеспечить собственную безопасность, когда город падет. Шпионы всех мастей наводнили Хартум. Египетские паши в отчаянии замышляли предательство. Однажды была предпринята попытка взорвать артиллерийский погреб. Из складов было украдено не менее восьмидесяти тысяч ардебов зерна. Время от времени не знающий покоя и отдыха командующий раскрывал заговоры и арестовывал его участников или, проверив отчеты, уличал кого-либо в воровстве. Но он понимал, что все это лишь малая часть того, что он и не надеялся узнать. Египетским офицерам нельзя было доверять – но он должен был доверять им. Война истощила силы горожан, и многие из них были готовы на предательство. Генерал должен был накормить и воодушевить их. Сам город едва ли можно было успешно оборонять – но его нужно было оборонять до конца. Через свой телескоп, установленный на плоской крыше дворца, Гордон следил за фортами и оборонительными линиями. Здесь он проводил большую часть дня, тщательно осматривая оборонительные сооружения и окрестности города через мощное стекло. Журнал, единственный хранитель его секретов, рассказывает нам о горечи его страданий не меньше, чем о величии его натуры. “Ничто не распространяется так же быстро, как страх, – пишет он. – Я был приведен в ярость, когда от тревоги потерял аппетит. Те, кто сидел со мной за одним столом, испытывали такие же чувства”.

К его беспокойству военного примешивались переживания, которые свойственны каждому человеку. Сознание того, что он покинут и лишен доверия, что история забудет о его трудах, наполняло его душу обидой, которая терзала сердце. Несчастья горожан были его несчастьями. Одиночество угнетало. И на всем лежала печать неопределенности. Он тешил себя напрасными надеждами на то, что “все будет хорошо”. Каждое утро с первыми лучами солнца он жаждал увидеть пароходы и униформу британских солдат. Но даже полная безысходность не повергала его в состояние оцепенения.

Лишь две вещи придавали ему сил: честь и христианская вера. Первая заставляла его раз и навсегда отказываться от решений, которые ему казались неверными – тем самым он избавлялся от множества сомнений и напрасных разочарований. Вторая же была реальным источником его силы. Он был уверен, что за этим полным опасностей бытием, со всеми его обидами и несправедливостями, его ожидает другая жизнь, жизнь которая (в том случае, если здесь, на земле, он жил честно и праведно) даст ему больше способностей и возможностей для их применения. “Посмотрите на меня сейчас, – говорил он одному своему попутчику. – У меня нет армий, чтобы ими командовать, и нет городов, чтобы ими управлять. Я надеюсь, что смерть освободит меня от боли, и мне дадут великие армии, и я буду владеть огромными городами”.

Схватки становились все более ожесточенными, следовательно, должна была расти и дисциплина. Когда Фортуна сомневается или обращается к вам спиной, когда припасы заканчиваются, планы проваливаются и надвигается катастрофа, горькая правда заключается в том, что страх становится основой повиновения. Очевидно, что генерал Гордон обязан своим влиянием на гарнизон и жителей города именно этому зловещему фактору. “Больно видеть, – писал он в своем Журнале в сентябре, – что люди начинают дрожать, когда видят меня и даже не могут поднести спичку к своей сигарете”. С наступлением зимы страдания осажденных увеличились, а их вера в командующего и его обещания уменьшилась. Сохранить в них надежду, а благодаря этому их храбрость и верность, было выше человеческих сил. Но Гордон сделал все, что мог сделать великий человек, когда требовалось проявление всех его лучших качеств и способностей.

Он никогда не был так воодушевлен, как в эти последние, мрачные дни. Деньги, которыми он платил жалованье солдатам, подошли к концу. Он стал выдавать векселя, подписывая их своим именем. Горожане томились под гнетом ужасающих лишений, страдали от болезней. Он приказал оркестрам играть веселую музыку и пускал в воздух ракеты. Люди говорили, что их бросили на произвол судьбы, что помощь никогда не придет, что экспедиция – это миф, ложь генерала, от которого отказалось правительство. Гордон увесил стены плакатами, рассказывающими о победах и триумфальном продвижении британской армии, нанял все лучшие дома на берегу для размещения офицеров экспедиционного корпуса. Вражеский снаряд однажды попал в его дворец. Генерал приказал высечь дату выстрела на стене. С пышностью и церемониями он награждал медалями тех, кто верно служил ему. Других, менее достойных, он расстреливал. С помощью всех этих средств и уловок он оборонял город в течение весны, лета и зимы 1884 и 1885 гг.

Все это время в Англии постепенно росло общественное недовольство. Если от Гордона отказались, это еще не значит, что о нем забыли. С неослабевающим интересом жители страны следили за генералом, неудача его миссии ввергла всех в состояние уныния. Разочарование скоро уступило место тревоге. Вопрос о личной безопасности знаменитого посланника был впервые поставлен лордом Рэндольфом Черчиллем на заседании палаты общин 16 марта.

“Полковник Кутлогон утверждает, что Хартум вскоре будет взят; мы знаем, что генерал Гордон окружен враждебными племенами и отрезан от Каира и Лондона; в подобных обстоятельствах палата имеет право задать Ее величеству вопрос о том, будет ли что-либо предпринято для его освобождения. Собираются ли они оставаться равнодушными к судьбе человека, который взял на себя обязательство помочь правительству выкарабкаться из того кризисного положения, в которое оно попало, бросить его на произвол судьбы и не сделать ни одного шага для его спасения?”

Правительство хранило молчание. Но вопрос, однажды поднятый, не мог так легко быть оставлен без ответа. Оппозиция становилась все сильнее. Почти каждый вечер министров приглашали в палату, чтобы узнать, собираются ли они спасти своего посланника, или готовы оставить его без помощи. Гладстон давал уклончивые ответы. Негодование все возрастало. Даже среди сторонников правительства появились недовольные. Но премьер-министр был непреклонен и тверд как скала.

Принято считать, что поведение Гладстона в этом случае объясняется его слабостью. Но история заставляет нас взглянуть на это иначе. Генерал имел неуживчивый характер, но и премьер-министр был упрям. Если Гордон был резок, то Гладстон был несравненно резче. Лишь немногие боялись ответственности меньше, чем Гладстон. С другой стороны, воля нации являлась силой, перед которой он всегда преклонялся и которой был обязан своим политическим влиянием. Но, несмотря на растущее в стране недовольство, он оставался непреклонен и хранил молчание. Большинство людей делает то, что правильно, или то, что им кажется правильным; трудно поверить, что Гладстон не имел оснований вовлекать страну в военные действия в центре Судана даже не для того, чтобы спасти жизнь посланника, – для этого Гордону следовало только сесть на один из своих пароходов и отправиться домой, – но чтобы отстоять свою честь. Возможно, что чувство обиды на офицера, чей упрямый характер навлек столько бед на правительство, заставляло министра поступать таким неприглядным образом.

Но, несмотря на всю свою власть и влияние, он был вынужден отступить. Правительство, не обращавшее внимания на призывы к чести, доносящиеся из-за границы, было приведено в Судан обвинениями, которые стали раздаваться дома. В самый последний момент Гладстоун одобрил использование военной силы, но лишь потому, что, как он считал, операция не будет крупной, – премьер-министр предполагал использование только одной бригады. Министры согласились с таким решением, и оно было оглашено. Генерал-адъютант, однако, настаивал на том, что необходимо будет задействовать большее количество войск, чем предлагало правительство, и увеличить бригаду, превратив ее в экспедиционный корпус в десять тысяч человек, отобранных из всех вооруженных сил Империи.

Но изменить решение уже было невозможно. Операция по спасению генерала Гордона началась. Командир, которому было поручено руководство операцией, проанализировал ситуацию. Перед ним стояла задача, которую можно было легко выполнить, если бы имелась возможность действовать без спешки, но которая превращалась в рискованное и сомнительное предприятие, если бы корпус незамедлительно приступил к действиям. Трезво оценивая военные трудности, командующий решил медленно и осторожно перейти в наступление, не оставляя места случайностям.

Наконец, когда все было готово, экспедиционный корпус отправился в путь. План был прост. Мощная пехотная колонна должна была подниматься вверх по реке. В том случае, если она не сможет прибыть вовремя, корпус верблюжьей кавалерии должен был прорваться через пустыню Байда из Корти в Метемму. По прибытии туда небольшой отряд должен был направиться в Хартум на пароходах Гордона, чтобы поддержать оборонявшихся до прибытия главных сил в марте или апреле 1885 г., когда можно будет снять осаду.

Колонна, двигавшаяся через пустыню, покинула Корти 30 декабря. В ней находилось не более 1100 офицеров и солдат, но это был цвет армии. Не имея связи с внешним миром, корпус по караванному маршруту направился к Метемме. 3 января корпус приблизился к колодцам Гакдуль. К 16 марта корпус прошел еще пятьдесят миль и вплотную приблизился к колодцам Абу Кли. Здесь дальнейшее продвижение британцев было остановлено противником.

Известия о приближении колонны быстро достигли ушей Махди и его военачальников. Сообщали, что небольшой английский отряд с верблюдами и лошадьми быстро движется на помощь проклятому городу. Их было мало, едва ли две тысячи человек. Как же надеялись они победить “ожидаемого Махди” и победоносного Ансара, нанесшего поражение Хиксу. Они сошли с ума; они должны умереть; никто не должен спастись. Задержка колонны позволяла действовать многими способами. Арабы сконцентрировали мощные силы. Несколько тысяч человек под командованием высокопоставленного эмира отделились от армии у Хартума и отправились на север, готовые уничтожить “врагов Бога”. С подкреплением из Омдурмана общая численность арабской армии составила не менее десяти тысяч человек, за ними следовали еще многие тысячи. Восставшие позволили маленькой колонне продвинуться до того места, откуда уже невозможно было отступить в случае поражения, и навязали англичанам сражение у колодцев Абу Кли.

Утром 16 марта корпус не двинулся с места. Было построено небольшое укрепление, в котором были сделаны запасы оружия и провианта, а также подготовлены места для раненых. В час дня англичане медленно двинулись вперед, прошли через гористое ущелье, ведущее в долину Абу Кли, и разбили там лагерь. На следующий день рано утром они выстроились в каре и двинулись на противника. Так началось самое кровавое и жестокое сражение, в котором когда-либо участвовали англичане в Судане. Несмотря на число арабов и их храбрость, несмотря на то, что им удалось проникнуть внутрь каре, несмотря на то, что они убили девять офицеров и шестьдесят пять солдат и ранили еще девять офицеров и восемьдесят пять солдат – почти десять процентов от общего состава корпуса, – восставшие были обращены в бегство, а основная их часть уничтожена. Колонна остановилась у колодцев.

Утром 18-го числа англичане отдохнули, разместили раненых в маленьком форте, который построили специально для этих целей, и похоронили погибших. После полудня они продолжили свой путь, двигались всю ночь и, пройдя двадцать три мили, в изнеможении остановились. Днем 19-го они уже могли видеть реку. Тем временем противник снова сосредоточил свои силы и смог открыть яростный огонь из винтовок по колонне. Сэр Герберт Стюарт получил тогда рану, от которой скончался через несколько недель. Командование было поручено сэру Чарльзу Вильсону. Положение было безвыходным. Вода заканчивалась. Нил был лишь в четырех милях. Но раненые и обоз затрудняли движение колонны, а между рекой и испытывающими жажду людьми находилась армия дервишей, приведенных в ярость потерями и понимавших, в каком трудном положении сейчас находится их удивительный противник.

Необходимо было разделить небольшой отряд. Кто-то должен был остаться охранять раненых и припасы, остальные должны были прорваться к воде. В три часа пополудни девятьсот человек вышли из спешно сооруженной зерибы и начали движение к реке. Без верблюдов они не производили никакого впечатления – маленькая точка на огромной равнине Метеммы. Дервиши поняли, что настало время решить исход дела.

Медленно и словно мучительно двигалось каре по каменистой земле, были слышны отрывистые команды держать строй и подбирать раненых. Небольшие клубы белого дыма возникали над песчаными холмами. В небе дерзко трепетали яркие флаги. Верхушки пальм на берегу Нила дразнили и придавали энергию солдатам. Слева бесконечно тянулись огромные глиняные лабиринты Метеммы. Неожиданно огонь прекратился. Низкие кустарники впереди ожили, и появился враг. Флаги теперь реяли рядом друг с другом. Перед взорами англичан возникли сотни людей, одетых в белые лохмотья. Словно по волшебству появились эмиры на лошадях. Кругом виднелись бегущие вперед люди, потрясавшие своими копьями и призывавшие пророка ускорить их победу. Каре остановилось. Утомленные солдаты открыли прицельный огонь. Дервиши падали как подкошенные. Вперед же, сыны пустыни! Вас так много, их так мало. Лишь одна стремительная атака, и проклятые неверные будут у ваших ног. Атака продолжается. Вдруг в каре слышится звук сигнальной трубы. Огонь прекращается. Что это? Они растерялись. У них закончились патроны. Вперед же, положим этому конец. Но дым снова покрывает рябью линию штыков, и пули летят, теперь с еще более близкого расстояния, и наносят еще больший урон. Величие и стойкость британского солдата проявляются лишь в исключительных обстоятельствах. Солдаты бьют наверняка. Атака захлебывается. Эмиры на своих конях скачут прочь. Остальные разворачиваются и мрачно шагают в сторону города, они не могут даже бежать. Каре снова движется вперед. Дорога к реке открыта. К сумеркам англичане уже у воды, и никакая победа не может дать большую награду, чем эта. Англичане у Нила. Остается Гордон.

Сэр Чарльз Вильсон, собрав свои отряды, три дня оставался на берегах Нила перед тем, как попытался продолжить движение к Хартуму. К удовольствию большинства военных теоретиков он объяснил причины этой задержки. На четвертый день, взяв с собой двадцать британских солдат и нескольких матросов, он сел на один из кораблей Гордона, которые ждали экспедиционный корпус, и отплыл по направлению к ущелью Шаблука и городу, расположенному за этим ущельем. 27 января под вражеским огнем члены этого отряда увидели Хартум. Их приключения скорее напоминают сюжет романа, чем реальность. Но сильнее всего наше воображение потрясает тот момент, когда берега пылают от артиллерийского и ружейного огня, черный дым валит через дыры в трубах, летящие пули поднимают фонтаны воды, и люди, зашедшие так далеко и проявившие чудеса храбрости, видят крышу дворца и, не находя над ней флага, понимают, что все кончено и они опоздали.

Известия о поражении дервишей у Абу Кли и Абу Кру толкнули Махди на шаг отчаяния. Англичане были лишь в ста двадцати милях. Их было немного, но они побеждали. Несмотря на гнев божий и доблесть мусульман, англичане могут выиграть и решающее сражение. От успеха Махди зависела его жизнь. Огромная сила фанатизма может быть использована только в одном направлении – вперед. Отступление будет означать гибель. Ставка должна быть сделана на стремительное нападение. Наступила ночь 25 января.

Как и всегда, вечером играл оркестр. Постепенно на город опустились тени, и пришла ночь. Голодные жители легли спать. Беспокойный, но неукротимый генерал знал, что приближается развязка и что он бессилен что-либо сделать. Возможно, он спал, чувствуя, что исполнил свой долг. Под покровом ночи жестокий враг скрытно полз к городу. Вдруг громкий звук выстрела нарушил тишину ночи и прогнал сны горожан; через неохраняемый участок тысячи дервишей с криками устремились в город.

Одна толпа убийц прорвалась к дворцу. Гордон вышел им навстречу. Весь двор был заполнен дикими пестрыми фигурами, в темноте блестели наточенные лезвия мечей. Генерал попытался начать переговоры. “Где твой хозяин, Махди?” Он знал, что умеет влиять на местных жителей. Возможно, он пытался спасти жизни кого-нибудь из горожан. Возможно, в этот критический момент иная картина рисовалась его воображению; он стоял перед дикой толпой, но его фанатизм был равен, а его храбрость была больше, чем у нее. Сила веры и презрение вели его навстречу мученической смерти.

Обезумевшая от радости победы и религиозного неистовства, толпа набросилась на него и растерзала. Он даже не успел открыть огонь из своего револьвера. Тело его скатилось вниз по ступеням. Ему отрезали голову и отнесли ее Махди. Взбешенные человекоподобные создания снова и снова втыкали ножи в тело генерала, пока от того, кто был великим и смелым человеком, послом Ее величества, не осталась лишь бесформенная масса разодранной плоти и кровавой одежды. Кровь генерала пролилась на землю и оставила темное пятно, которое долго не удавалось стереть. Слатин замечает, что арабы часто посещали это место.

После взятия города и убийства посланника не было причин продолжать экспедицию. Оставалось только вывести войска. Припасы, такой ужасной ценой перевезенные через пустыню, были спешно сброшены в Нил. Покрытые пробоинами пароходы, так долго стоявшие в Метемме, были уведены. Корпус верблюжьей кавалерии, напрасно потративший столько сил и потерявший всех животных, был пешим порядком отправлен обратно в Корти. Торжествующий враг ускорил отступление. Колонна, двигавшаяся по реке и только что, после многомесячного труда, прошедшая пороги и одержавшая победу при Кирбекане, отправилась вниз по течению, против которого до сих пор с успехом боролась. Весь экспедиционный корпус – гвардия, шотландцы, моряки, гусары, индийские солдаты, канадские проводники лодок, мулы, верблюды и артиллерия – в отчаянии отступал через пески пустыни, а за ним поднималась волна варварства, которая покрыла собой всю огромную страну. Еще несколько месяцев доблестный египетский офицер держал оборону Кассалы, но в конце концов голод вынудил его сдаться. Эвакуация Судана была завершена.

Публикуется по книге

У. С. Черчилль. Индия, Судан, Южная Африка. Походы Британской Армии 1897-1900. М.:”ЭКСМО”, 2004. С. 115-161