На Берегах Исчезнувшего Моря

При взгляде со стороны на собственное мое существование бросается в глаза одна необычность: давно уже (с тех пор, когда я не достиг еще среднего возраста) ко мне стали относиться (я имею в виду в печати), как к человеку давно умершему и, следовательно, безгласному.

Что обо мне говорить вы могли бы?
"Он никогда не вернется домой,
Труп его съели безглазые рыбы
В самой бездонной пучине морской".

Пришло время напомнить о своем существовании, глядя на пройденный путь. Он начался (если не считать впечатлений младенчества) на берегах несуществующего ныне Аральского моря, где моим наставником стал натуралист и археолог — в общем, ученый широкого профиля (т.е. старой формации) — по узкой специальности гидробиолог, муж сестры моей матери, находящийся в ссылке в городе Аральске незабвенной памяти Николай Константинович Алексеев. Он привил мне любовь к естествознанию (в антидарвинистском, Берговско-Дришевском духе) и поэзии, а главное — твердо индивидуалистическое отношение к жизни.

Христианское воспитание, влияние дяди и впечатления Востока («самого синего моря» в пределах бывшей России в желтом окаймлении песков Кызыл-Кум) — вот ткань, которая легла в основу восприятий первого периода моей молодости, а отчасти, и всей жизни.

Впоследствии, на рыбоводном заводе Томе в Латвии мне приходилось под руководством дяди вываривать в кислоте моллюсков, после чего остается нерастворимый известковый остаток решетчатой формы — радула, который мы фотографировали под микроскопом. Эта решетка очень красива, и у каждого вида моллюсков оригинальна. У каждого поэта также есть своя неповторимая радула, всегда различимая опытным взглядом — например, при определении подделок. Эта радула, вероятнее всего, образуется расстояниями между звуками — даже не расстоянием самих звуков (каждый звук имеет свое расстояние), а именно, расстоянием между звуками. По радуле мы можем определить, например, что Лермонтов — поэт не русский: у него слишком длинные расстояния. «ДЫР-БУЛ-ЩЫЛ-УБЁЩУР» и «Унылая пора, очей очарованье» — родственны друг другу. А Лермонтов не родственен никому из русских поэтов. Он, вероятно, отросток кельтской поэзии, родственник своего легендарного предка поэта Лермонта . Только под влиянием очень сильных разрушительных впечатлений радула может отчасти меняться -и это всегда деградация, как деградацией является любая мутация живого организма. У Пушкина, например, подобная мутация имеет место в «Анчар», «Орион «и некоторых других вещах, мутация была преодолена и радула восстановлена с еще более четким рисунком, освобожденным от жира впечатлений. И мне пришлось восстанавливать свою радулу (во многом благодаря возвращению к Христианской Религии) и уничтожить почти все, написанное в конце 50-х годов . Но и случайно оставшегося (в спутаных архивах «самиздата») оказалось достаточно для появления (без моего ведома) публикаций (часто искаженных), а также пародий и подделок . Поэтическая нечувствительность публикаторов и хаос архивов иллюстрируются вместе таким примером: только бдительность покойной Надежды Яковлевны Мандельштам помешала появлению моих стихов в сборнике неизданного Мандельштама, с которым я не имею ничего общего. Не лишено интереса то, какими литературоведческими способами некоторые критики пытаются найти единство в этом хаосе. Только один человек пользовался этим хаосом сознательно, чтобы причинить мне зло (он погиб недавно); на прочих же моих непрошенных издателей я смотрю как на опасных дикарей.

Вообще же, в отношении минувшей эпохи 5О-х — 60-х годов очевидным является то, что она была благоприятна для поэзии тем, что мусор мог всплывать на поверхность только в строго отведенной зоне официального искусства (Литературный Институт, Союз Советских Писателей, официальные литературные объединения вроде ЦДКЖ и пр.). Я не хочу сказать, что все там было плохо, только то, что мусор мог всплывать в этой зоне и больше нигде; а сейчас он везде.

Хаос, о котором речь шла выше, и поэтический мусор, конечно, не могли бы распространиться с такой быстротой на всю поверхность художественного моря, не воцарись подобный же хаос (со своими подделками) на всей территории исчезнувшей в нем России, так что речь идет теперь уже не о поэзии, но вообще о Homo Sapiens . И потому, стоящая впереди задача — одновременно и поэтическая и политическая: не сопрягать свою жизнь и свои воззрения с движением видимых шестерней, не сцепленных уже ни с какой реальностью, но путем отталкивания создавать новый этнос, глядя на окружающее так, как свойственно было белому миссионеру в Африке смотреть на танцы голых, избирающих своего царька, который будет потом за водку продавать в рабство своих подданных.

Итак, восстановление поэтического сознания сцеплено теперь с восстановлением миссионерского сознания «бремени белых».

Священник Стефан (Станислав) Красовицкий

декабрь, 1999.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте, как обрабатываются ваши данные комментариев.